Горбачевская революция ненасилия. А. Илларионов, статья от 18.08.2021г.

[interview_ani]

https://aillarionov.livejournal.com/1245405.html

https://aillarionov.livejournal.com/1318821.html

А.Илларионов. Горбачевская революция ненасилия

Чем дальше удаляется от нас горбачевская эпоха (период с марта 1985 г. по декабрь 1991 г.), в течение которого высшим руководителем СССР был Михаил Горбачев, тем все более и более очевидным становится совершенно уникальный характер этого исторического явления.

Одно только перечисление важнейших шагов в области внутренней и внешней политики Советского Союза, совершенных Горбачевым в течение этих шести с половиной лет, радикально и безвозвратно изменивших жизнь сотен миллионов людей в трех десятках стран мира, в особенности по сравнению с тем, что в сопоставимые периоды времени было сделано его предшественниками, т.е. до Горбачева, а также его последователями, т.е. после Горбачева, показывает насколько беспрецедентной по меркам тысячелетней российской истории оказалась горбачевская эпоха.

Горбачевская революция

В кратчайшие по любым критериям сроки были произведены немыслимые по масштабам и глубине перемены, самыми радикальными мечтателями тогда полагавшиеся возможными к осуществлению лишь в отдаленном будущем, причем в течение длительного времени. Реформы, проводившиеся под лозунгами «ускорения», «гласности», «перестройки», «нового мышления», стали по своей сути тем, что закономерно заслуживает названия горбачевской революции.

Важнейшими среди них стали: ликвидация тоталитарной политической системы в СССР, основанной на монополии власти коммунистической партии; освобождение Андрея Сахарова и других политических заключенных; реабилитация граждан и народов, репрессированных коммунистическим режимом; радикальная либерализация интеллектуальной, общественной, экономической, политической жизни; предоставление советским гражданам невиданных ранее гражданских, экономических, политических прав; восстановление религиозных свобод; начало радикальных экономических реформ, легализация частной собственности и рыночной экономики; открытие международных границ; интеграция советской экономики в мировую; прекращение войны в Афганистане и вывод советских войск из этой страны; роспуск СССР и Организации Варшавского договора; отказ от контроля за советскими сателлитами во всем мире, приведший к политическим революциям в странах Центральной и Восточной Европы, Монголии и выводу советских, а затем и российских войск из этих стран; признание ответственности руководителей СССР за массовые расcтрелы пленных поляков в Катыни, Медном, Старобельске; значительное сокращение оружейных арсеналов двух ядерных супердержав; прекращение Третьей Мировой (Холодной) войны; падение Берлинской стены и объединение Германии.

Перечисление этих результатов не означает, естественно, что Горбачевым не было совершено ошибок, в том числе и весьма болезненных. Тем не менее сопоставление совершенного и достигнутого Горбачевым со всеми его ошибками, провалами и издержками оставляет непредвзятого наблюдателя за недавней российской и мировой историей вообще и в особенности за историей ХХ века в состоянии безграничного изумления: Как такое вообще удалось?

Даже поверхностное понимание масштабов сделанного Горбачевым за период его нахождения во главе страны (6 с половиной лет), оказавшийся заметно короче, чем сроки пребывания на высших государственных постах в СССР и России его ближайших современников – Бориса Ельцина (чуть более 8 лет), Леонида Брежнева (18,5 лет), Владимира Путина (21,5 года на время написания этого текста), ставит на повестку центральный вопрос: Как и почему все это удалось сделать Горбачеву?

В самом первом приближении ответ на него кажется совершенно очевидным: потому что такими были взгляды Горбачева, такими являлись его цели, подходы, принципы, какими он руководствовался в своих действиях, таким было его мировоззрение (можно назвать его собственными словами – «новое мышление»).

Но тогда сформулированный выше главный вопрос распадается, как минимум, на два взаимодополняемых подвопроса:

1. Как Горбачев со всеми своими взглядами, подходами, представлениями, со своим «новым мышлением» смог оказаться на вершине партийной и государственной власти в тоталитарном СССР?

и

2. В чем ключевые особенности горбачевского мировоззрения? Как Горбачев смог сформировать свои взгляды, подходы, представления, выработать свое собственное «новое мышление» в тоталитарном СССР?

Нижеследующие соображения не касаются первого подвопроса, но пытаются сформулировать ответ на второй подвопрос.

Удобную отправную точку для понимания, сделанного Михаилом Горбачевым, и его собственного восприятия, им сделанного, представляет его недавняя статья «Perestroika and the New Thinking: A Retrospective» https://muse.jhu.edu/article/803369 (на русском языке – «Понять перестройку, отстоять новое мышление») https://globalaffairs.ru/articles/ponyat-perestrojku/ . В ней автор предлагает свой взгляд на ключевые элементы и того, с чем он имел дело, и того, как он сам реагировал на встававшие перед ним вызовы:

- отсутствие готового плана реформ;

- наличие фундаментального мировоззренческого понимания целей осуществляемых изменений;

- эволюция понимания проблем, стоявших перед Горбачевым;

- эволюция понимания пригодности различных инструментов для осуществления реформ;

- эволюция понимания того, кто является союзниками и противниками осуществлявшихся изменений;

- редкая готовность относительно объективно анализировать собственные действия и публично признавать собственные ошибки.

Поскольку данная статья была подготовлена почти три десятилетия спустя после ухода Горбачева из власти, то она сочетает в себе и мемуарный подход, относящийся к тому, что и как им было сделано, и пост-событийный подход, предлагающий авторскую версию анализа произошедшего. На изложение этой версии могли оказать влияние, естественно, не только его собственные представления того времени, но и ныне распространенные идеологические и этические стандарты. Поэтому нельзя полностью исключить воздействия сознательных и/или неосознанных попыток «осовременивания» и «ангелизации» своего прошлого – и мыслей, и планов, и действий. Как бы то ни было, эта статья помогает разобраться в том, что роднит Михаила Горбачева со многими другими лицами, оказавшимися на вершине государственной власти в стране, и что именно делает его уникальным лидером в российской истории последнего столетия.

Что роднит Горбачева с другими государственными лидерами СССР и России?

Первое, на что обращает в своей статье Горбачев, это отсутствие на момент его прихода к власти программы действий, готовой к немедленному применению. Несмотря на нередко встречающуюся критику Горбачева за отсутствие такой программы это совершенно общая проблема практически любого лидера, оказывающегося на вершине государственной власти в стране со слабыми или же отсутствующими институтами передачи высшей государственной власти. СССР и постсоветская Россия представляют собой яркий пример такой страны, в которой практически все случаи смены лиц на вершине государственной власти за последнее более чем столетие проходили в жанрах либо государственного переворота, либо спецоперации, либо того и другого одновременно.

Достижение вершины государственной власти в результате победы госпереворота или же успеха спецоперации не предопределено до самого последнего момента. Поскольку вероятность победы в борьбе за власть критически зависит от мириады случайных факторов, то лицо, стремящееся к власти, концентрирует практически все свои силы и мобилизует ресурсы своих союзников на достижение именно этой цели, а не каких-то других. В то же время подготовка сколько-нибудь проработанной программы действий на вершине власти до ее фактического получения лишено смысла. Таким образом, отсутствие готовой программы действий на момент получения государственной власти принципиально не отличает Горбачева ни от своих предшественников, ни от своих последователей.

Значительную часть содержания и этой статьи и других материалов, вышедших за подписью Горбачева, составляет изложение исторической эволюции его реакции на происходившие события, проблемы и вызовы, встававшие перед государственным руководством, объяснение того, каким образом он на них отвечал, как выбирал те или иные политические инструменты, находил союзников, боролся с противниками, одерживал победы, совершал ошибки, терпел поражения.

Эта часть повествования представляет очевидный исторический интерес, а в силу нерядовой готовности автора к признанию собственных ошибок и самокритике она пробуждает естественную симпатию к нему. В то же время эта часть горбачевской работы – и письменных текстов, появившихся постфактум, и самих фактических шагов, осуществленных им в ходе его бывшей политической деятельности, – также мало отличается от аналогичной работы, осуществлявшейся другими лицами, оказавшимися в аналогичном положении. Например, мемуары Бориса Ельцина также заполнены изложением бесконечного потока событий, вызовов, проблем, кризисов, на которые ему надо было реагировать, в ходе чего нужно было формировать подходы, поддерживать союзников, побеждать противников и т.п. Естественно, имеется очевидная разница в самих происходивших событиях, с которыми сталкивались Горбачев и Ельцин (за исключением периода времени с июня 1990 г. по декабрь 1991 г., в течение которого оба политика сталкивались с одними и теми же вызовами, а также в ходе борьбы друг с другом за высшую государственную власть). Но сам характер эволюции их политической деятельности остается принципиально похожим.

В своей статье Горбачев не раз называет и главную цель своей деятельности на посту руководителя СССР – это работа для людей:

С самого начала у перестройки был один лейтмотив, красная нить, которая проходила сквозь все её этапы и определяла наши поиски. Перестройка была обращена к людям. Её целью было раскрепостить человека, сделать его хозяином своей судьбы, своей страны...

А мы, инициаторы перестройки, знали, что люди, получив свободу, проявят инициативу и энергию созидания...

Были ли мы наивны в своей вере в человека, в творческий потенциал народа? Могу засвидетельствовать: в руководстве страны, в политбюро наивных людей не было. За плечами каждого из нас был большой опыт. У нас были споры, а потом и принципиальные расхождения, но первоначальный замысел – перестройка для человека – поддержали все.

Более того, Горбачев идет дальше и применяет для характеристики своей собственной деятельности термин с особой исторической и философской коннотацией – гуманизм:

Перестройка была, таким образом, масштабным гуманистическим проектом. Это был разрыв с прошлым, когда на протяжении столетий человек был подчинён самодержавному, а затем тоталитарному государству, и это был прорыв в будущее. В этом актуальность перестройки сегодня, ибо иной стратегический выбор может лишь завести страну в тупик.

На первый взгляд, такой горбачевский подход выглядит как явное противопоставление его подхода предшествовавшему коммунистическому тоталитаризму. Но на самом деле это не так. Традиционный коммунистический подход как раз подчеркивал свою теоретическую приверженность человеческим ценностям. Моральный кодекс строителя коммунизма, принятый на ХХII съезде КПСС в 1961 году, заявлял об этом совершенно определенно:

Отвергая классовую мораль эксплуататоров, коммунисты противопоставляют извращённым эгоистическим взглядам и нравам старого мира коммунистическую мораль — самую справедливую и благородную мораль, выражающую интересы и идеалы всего трудящегося человечества.

Еще более известной стала формулировка из введения к Программе КПСС, утвержденная на том же съезде, ставшая затем в СССР благодаря Леониду Брежневу притчей во языцех:

Все во имя человека, все для блага человека.

Таким образом, сама по себе отсылка Горбачева к человеку как таковому, к защите его интересов, даже к самому гуманизму могла бы стать очередным проявлением характерного для практикующих коммунистов лицемерия – формального провозглашения благородных целей и принципов, ничем не подтверждаемых в их практической деятельности. Тем не менее деятельность Горбачева на самом деле значительно отличалась от действий и его предшественников и его последователей. В чем же ключевая причина этих различий?

Что делает Михаила Горбачева уникальным государственным лидером в истории России?

Главное отличие Горбачева от советских и российских государственных лидеров последнего столетия заключается в его отношении к насилию. А точнее – его личное глубокое неприятие насилия. И, следовательно, его почти полный отказ от осуществления насильственных действий. Практически в любых случаях и ситуациях.

И тогда, когда в 1987 году в борьбе за власть ему бросил перчатку амбициозный Борис Ельцин. И тогда, когда дело дошло до крушения «братских режимов» в европейских социалистических странах. И тогда, когда дело дошло до роспуска военного блока Организации Варшавского Договора. Даже тогда, когда дело дошло до краха возглавлявшегося им самим Советского Союза. И даже тогда, когда дело дошло до утраты государственной власти – вначале возглавляемой им КПСС, а затем и им самим его собственной власти на посту Президента СССР.

Причем в отношении его личной власти это проявилось даже дважды – и в ходе путча ГКЧП в августе 1991 года, и в ходе государственного переворота Б.Ельцина в декабре 1991 г. Именно эти две последние причины – насильственные действия его бывших коллег и партнеров против него самого – Горбачев назвал в качестве смертельных ударов по его политике Перестройки:

Два удара оказались фатальными для перестройки – организованная реакционными силами, в том числе из моего окружения, попытка государственного переворота в августе 1991 г. и декабрьский сговор руководителей России, Украины и Белоруссии, оборвавший многовековую историю нашего государства.

Но главное, чего не сказал Горбачев, – это то, что возможное принятие им самим превентивных мер по подавлению путчистов – как тех, так и других – наверняка ликвидировало бы эти угрозы и спасло бы дорогую его сердцу и сознанию Перестройку. И обезопасило бы его лично как ее лидера. Но даже ради выстраданной им Перестройки – не говоря уже о собственной власти – Михаил Горбачев не пошел на применение насилия.

Неприятие Горбачевым насилия было настолько глубоким, что он отказывался от его применения в, казалось бы, совершенно бесспорных случаях, как, например, при освобождении Кувейта от иракской оккупации.

Тем не менее с самого начала, без промедлений и колебаний, я осудил агрессию, выступил за совместные действия с целью её прекращения и восстановления суверенитета Кувейта. При этом мы заняли твёрдую позицию: необходимо добиться этой цели, используя не военные, а политические средства. В целом эту линию удалось выдержать. И хотя президент США не удержался от применения силы, чтобы вытеснить иракские войска из Кувейта...

Горбачев отказывался от применения ограниченного насилия даже тогда, когда оно могло бы спасти тысячи людей от более масштабного насилия, кровопролития, гибели, как, например, в Баку, Оше, Фергане.

Когда госсекретарь США Джеймс Бейкер информировал Горбачёва о том, что США не будут возражать, если СССР и его союзники по ОВД осуществят вмешательство в Румынии с целью предотвращения кровавой развязки кризиса режима Чаушеску, то Горбачёв ответил отказом.

Именно в отношении возможности и необходимости применения им насилия проявилось и реальное величие Горбачева и его невероятная наивность. Например, даже по прошествии более чем трех десятилетий, судя по тексту его статьи, он продолжает верить в возможность решения многовековых межэтнических проблем мирным образом по добровольному соглашению участвующих в конфликте сторон:

Из этого мы исходили, когда в начале 1988 г. обострилась проблема Нагорного Карабаха. Корни конфликта – давние, простого решения он не имел тогда и не имеет сейчас, хотя меня пытались убедить, что оно может быть достигнуто путём перекройки границ. В руководстве страны было единое мнение: это недопустимо. Я считал, что достижение договорённости о статусе Нагорного Карабаха – дело армян и азербайджанцев, а роль союзного центра – помочь им в нормализации обстановки, в частности в решении экономических проблем. Уверен, что это была правильная линия.

Столь невероятное неприятие насилия вообще, особенно среди коммунистических чиновников, особенно среди тех, кто добрался до вершины государственной власти, в особенности по сравнению с другими советскими и российскими руководителями в последнее столетие, естественно, ставит вопрос о причинах именно этой черты характера, мировоззрения, принципов политической деятельности Горбачева.

Почему Горбачев оказался столь жестким противником применения насилия?

Казалось бы, его судьба должна была бы способствовать другому.

Во-первых, Горбачев был и остается приверженцем левой идеологии – коммунизма поначалу, социал-демократии в последние годы. Он рано (в 19 лет) стал кандидатом в члены КПСС, в 21 год – ее членом. Почти всю свою карьеру он поднимался по ступеням коммунистической властной пирамиды. Коммунисты вообще и в СССР в частности, как известно, приверженностью к ненасилию не отличались.

Во-вторых, Горбачев закончил юридический факультет (Московского университета) и начал свою трудовую деятельность в органах прокуратуры. Полученное Горбачевым образование в сфере советской юриспруденции и опыт работы в советской прокуратуре также сами по себе не должны были бы свидетельствовать о системном неприятии насилия. Судя по деятельности на вершине государственной власти других выпускников юридических факультетов – В.Ленина, В.Путина, Д.Медведева, скорее можно сделать прямо противоположный вывод – об излишней склонности отечественных юристов, оказавшихся во власти, к малоограниченному или же полностью неограниченному применению насилия.

В чем же дело?

Представляется, что как минимум четыре фактора могли сыграть важную роль в формировании такой важнейшей черты мировоззрения Горбачева, как жесткое неприятие насилия.

Во-первых, это его совершенно особое отношение к женщине, совершенно нехарактерное для подавляющего большинства нынешних российских чиновников, политиков, государственных деятелей. Достаточно вспомнить характер обращения к своим супругам и дочерям со стороны Бориса Ельцина и Владимира Путина. Отношение Михаила Горбачева к его любимой супруге Раисе хорошо известно, в том числе и благодаря тому, что сам он никогда не пытался его хоть как-нибудь скрывать. Но его особое отношение к женщине не ограничивается лишь его женой. Число страниц в его мемуарах, посвященное его матери Марии Пантелеевне, его бабушкам Степаниде и Василисе Лукьяновне, сопоставимо с числом страниц, посвященных его отцу и дедам. Женитьба самого Михаила Сергеевича на Раисе Максиммовне привела к появлению в круге его уважаемых и регулярно упоминаемых им родственников ее матери Александры Петровны и ее сестры Людмилы Максимовны. Совершенно особое место в его жизни стали занимать его дочь Ирина, а затем и внучки Ксения и Анастасия – все они пользуются искренним вниманием и уважением главы семейства. Такое отношение к женщине и женщинам у Михаила Сергеевича вряд ли могло возникнуть из иного источника, кроме как от отца, а также, возможно, от обоих его дедов. Очевидно, что старшие в горбачевской семье с особым вниманием и уважением относились к своим женщинам и своим личным примером привили это уважительное отношение сыну.

Во-вторых, урок репрессий коммунистического режима. Так получилось, что оба деда Горбачева, Андрей Моисеевич и Пантелей Ефимович подверглись репрессиям и пыткам, один из них был приговорен к расстрелу, семья Горбачевых была объявлена семьей врагов народа. Эта характерная история для советских граждан старших поколений, увы, не является уникальной – коммунистическим режимом были репрессированы миллионы людей, преследованиям и унижениям подверглись десятки миллионов. Однако сам по себе факт наличия репрессированных в семье ни гарантировал превращения их детей в противников режима, ни вырабатывал в них жесткого неприятия применения насилия. Судьба и действия Бориса Ельцина на посту российского президента – тому очевидный пример.

Тем не менее особенностью горбачевского клана стало то, что один из дедов Михаила оказался принципиальным противником Советской власти и коллективизации, а другой – одним из организаторов колхоза, затем его председателем, а потом и одним из районных советских руководителей. Но несмотря на то, что оба деда оказались по разные стороны политической баррикады, от советской власти они тем не менее пострадали оба. Такой опыт столкновения с государством, очевидно, заставил подростка задуматься о том, что независимо от того, какую позицию в бушующей гражданской войне он займет (принципиальную или конформистскую), независимо от того, на чью сторону (красных или белых) он встанет, от репрессий и возможной смерти это все равно может не спасти. Следовательно, ни при каких условиях его личная судьба, его собственная жизнь или смерть, не является результатом персонального выбора. Она в решающей степени зависит от непредсказуемого поведения этой непредсказуемой тоталитарной власти. И, следовательно, проблема заключается именно в этой власти, именно в ней есть что-то в корне, фундаментально, принципиально неверное. И, следовательно, есть нечто недопустимое в самой неограниченной ничем государственной власти над обычными людьми.

В-третьих, урок оккупации. В течение почти полугода, с 3 августа 1942 г. по 21 января 1943 г., ставропольское село Привольное, в котором жила семья Горбачева, было оккупировано германскими войсками. Бабушка Михаила как жена председателя колхоза и коммуниста, а также как мать фронтовика подверглась новой серии унижений, открытым угрозам расправы. Затем начались расстрелы евреев, за которыми должны были последовать расстрелы семей коммунистов. От гибели и бабушку и всю семью и самого Михаила спасло чудо. Чудо спасло ему жизнь, но оккупация навсегда оставила в памяти повзрослевшего подростка чувство абсолютной беззащитности перед неограниченным насилием со стороны тоталитарной власти.

Наконец, урок голодовок, организованных коммунистическим режимом. В 1933 году в селе Привольном от организованного большевиками голода умерло 40% жителей. Из шести детей бабушки Степаниды трое умерли. Хотя сам Михаил, которому тогда был год от роду, того голода помнить, естественно, не мог, но воспоминания родственников, соседей, близких об обрушившейся на село катастрофе, не могли не сопровождать его детские и подростковые годы.

Зато следующий голод наступил тогда, когда не осознать его Михаилу было уже невозможно. «Зимой и весной 1944 года начался голод», – напишет Горбачев в книге воспоминаний «Наедине с собой». Иными словами, во время немецкой оккупации 1942-43 гг. и у его родственников и у самого Михаила была реальная угроза быть убитыми оккупантами. Но голода при немцах не было. Затем пришли свои. Угроза расстрела для cемьи Горбачевых, похоже, отступила. Но зато пришел голод. Страницы мемуаров Горбачева, посвященные голоду, – одни из самых страшных. Именно тогда на них впервые появляются упоминания Бога, к которому обращали свои мольбы умиравшие рядом с Михаилом от голода люди.

* * *

Сам Михаил Горбачев не написал напрямую, чем объясняется его столь жесткое неприятие насилия, осуществляемого государственной властью. На мой прямой вопрос, в какой степени на формирование его мировоззрения, на принципы, каких он придерживался в своей политической деятельности, повлиял его личный опыт нахождения в оккупации, он, помолчав, ответил: «Да, пожалуй». И добавил: «Ничего более страшного я в своей жизни не видел».

Возможно, именно этот его жуткий опыт личного осознания тотальной беззащитности простого человека перед слепой силой тотального государства, наряду с памятью о непредсказуемых репрессиях коммунистического режима, регулярно организуемых им чудовищных голодоморах и глубоким и искренним уважением к женщине помогли сформировать в Михаиле Горбачеве основы «нового мышления», руководствуясь которым он смог совершить самую грандиозную освободительную революцию в истории России, сопровождавшуюся минимальными по историческим меркам проявлениями насилия.

Перевод на английский от nipastu https://nipastu.dreamwidth.org/47464.html

А. Illarionov. Gorbachev's Revolution of Nonviolence

The further away from us the Gorbachev era (the period from March 1985 to December 1991), during which Mikhail Gorbachev was the highest leader of the USSR, the more and more evident becomes the absolutely unique nature of this historical phenomenon.

The mere enumeration of the most important steps in the field of domestic and foreign policy of the Soviet Union taken by Gorbachev during these six and a half years that radically and irrevocably changed the lives of hundreds of millions of people in three dozen countries, especially in comparison with what was done in comparable periods of time by his predecessors, i.e. before Gorbachev, and his successors, i.e. after Gorbachev, shows how unprecedented by the standards of millennial Russian history the Gorbachev era proved to be.

Gorbachev's Revolution

In the shortest possible time by any criteria, unthinkable changes were made on the scale and depth, the most radical dreamers then believed possible to implement only in the distant future, and for a long time. The reforms, conducted under the slogans of "acceleration", "glasnost", "perestroika", and "new thinking", became, in their essence, what legitimately deserves the name of Gorbachev's revolution.

The most important among them were: elimination of the totalitarian political system in the USSR based on the monopoly of power of the Communist Party; release of Andrei Sakharov and other political prisoners; rehabilitation of citizens and peoples repressed by the Communist regime; radical liberalization of intellectual, social, economic, political life; granting Soviet citizens unprecedented civil, economic, political rights; restoration of religious freedom; beginning of radical economic reforms, the legalization of private property and market economy; opening of international borders; integration of the Soviet economy into the world economy; termination of the war in Afghanistan and withdrawal of Soviet troops from that country; dissolution of the USSR and the Warsaw Pact Organization; giving up control of Soviet satellites throughout the world, leading to political revolutions in Central and Eastern Europe and Mongolia and withdrawal of Soviet and then Russian troops from these countries; recognition of the responsibility of Soviet leaders for the mass shootings of Polish prisoners at Katyn, Mednoye, and Starobelsk; a significant reduction in the weapons arsenals of the two nuclear superpowers; the end to World War III (Cold War); the fall of the Berlin Wall and the reunification of Germany. Listing these results does not mean, of course, that Gorbachev did not make mistakes, including very painful ones. Nevertheless, comparing what Gorbachev accomplished and achieved with all his mistakes, failures and costs leaves the unbiased observer of recent Russian and world history in general and especially the history of the twentieth century in a state of boundless amazement: How did this happen?

Even a superficial understanding of the magnitude of what Gorbachev did during his rule (6.5 years), which was noticeably shorter than the terms of rule of his closest contemporaries in the USSR and Russia - Boris Yeltsin (just over 8 years), Leonid Brezhnev (18.5 years), Vladimir Putin (21.5 years at the time of writing this text), brings to the agenda a central question: How and why did Gorbachev manage to do all this?

At first approximation, the answer seems quite obvious: because such were Gorbachev's views, such were his goals, approaches, principles, which he was guided in his actions, such was his worldview (we can call it in his own words - "new thinking").

But then the main question formulated above disintegrates into at least two complementary sub-questions:

1. How could Gorbachev, with all his views, approaches and perceptions, with his "new thinking", find himself at the top of the party and state power in the totalitarian USSR?

and

2. What are the key features of Gorbachev's worldview? How was Gorbachev able to form his views, approaches, notions, and to develop his own "new thinking" in the totalitarian USSR?

The following considerations do not address the first sub-question, but try to formulate an answer to the second sub-question.

A convenient starting point for understanding what Mikhail Gorbachev did and his own perception of what he did is presented in his recent article, "Perestroika and the New Thinking: A Retrospective" (in Russian, "Understanding Perestroika, Defending New Thinking"). In it the author offers his view of the key elements of both what he dealt with and how he himself responded to the challenges he faced:

- the lack of a ready-made reform plan;

- the existence of a fundamental worldview understanding of the goals of the changes underway;

- the evolution of Gorbachev's understanding of the problems he faced;

- the evolution of the understanding of the suitability of various tools for implementing reforms;

- the evolution of the understanding of who are the allies and opponents of the implemented changes;

- a rare willingness to analyze his own actions relatively objectively and publicly admit his own mistakes.

Since this article was prepared almost three decades after Gorbachev's departure from power, it combines both a memoir approach, referring to what he did and how he did it, and a post-event approach, offering the author's version of the analysis of what happened. Naturally, the presentation of this version could have been influenced not only by his own perceptions of the time, but also by the now prevalent ideological and ethical standards. Therefore, one cannot completely rule out the influence of conscious and/or unconscious attempts to "modernize" and "angelize" his past - his thoughts, plans and actions. In any case, this article helps to understand what makes Mikhail Gorbachev similar to many other individuals who found themselves at the top of the state power in the country, and what exactly makes him a unique leader in the Russian history of the last century.

What does Gorbachev have in common with other state leaders of the USSR and Russia?

The first thing that Gorbachev points out in his article is the lack of a program of action ready for immediate application when he came to power. While Gorbachev is often criticized for not having such a program, this is a common problem for virtually any leader who finds himself at the pinnacle of state power in a country with weak or non-existent institutions for transmitting supreme state power. The USSR and post-Soviet Russia are a vivid example of such a country, in which virtually all cases of change of persons at the pinnacle of state power over the last more than a century have taken place in the genres of either a coup d'etat or a special operation, or both.

The achievement of state power through the victory of a coup d'état or the success of a special operation is not predetermined until the very last moment. Since the probability of victory in the struggle for power critically depends on a myriad of random factors, the person aspiring to power concentrates virtually all his forces and mobilizes the resources of his allies to achieve this very goal and not any other. At the same time, the preparation of any elaborate program of action at the pinnacle of power before it is actually obtained makes no sense. Thus, the absence of a ready-made program of action at the moment of obtaining state power does not fundamentally distinguish Gorbachev from his predecessors or from his successors.

A significant part of the content of this article and other materials published under Gorbachev's signature is an account of the historical evolution of his reaction to the events, problems and challenges that confronted the state leadership, an explanation of how he responded to them, how he chose these or those political tools, found allies, fought with opponents, scored victories, made mistakes, suffered defeats.

This part of the narrative is of obvious historical interest, and because of the author's unorthodox willingness to admit his own mistakes and self-criticism, it awakens a natural sympathy for him. At the same time, this part of Gorbachev's work - both the written texts that appeared after the fact and the actual steps he took in the course of his former political activities - also differs little from similar work carried out by others who found themselves in a similar position. Boris Yeltsin's memoirs, for example, are also filled with an endless stream of events, challenges, problems, crises to which he had to respond, in the course of which he had to form approaches, support allies, defeat opponents, etc. Naturally, there is an obvious difference in the very events Gorbachev and Yeltsin faced (except for the period from June 1990 to December 1991, during which both politicians faced the same challenges, as well as during the struggle with each other for supreme state power). But the very nature of the evolution of their political activity remains fundamentally similar.

In his article, Gorbachev repeatedly mentions the main goal of his activity as the leader of the USSR - it was to work for the people:

"From the very beginning, perestroika had one leitmotif, a common thread that ran through all its stages and defined our quest. Perestroika was addressed to the people. Its goal was to liberate the individual, to make him the master of his own destiny, of his own country...

And we, the initiators of perestroika, knew that people, once free, would take the initiative and energy to create...

Were we naïve in our belief in man, in the creative potential of the people? I can testify: there were no naïve people in the leadership of the country or in the Politburo. Each of us had a great deal of experience under our belt. We had our arguments and then differences in principle, but everyone supported the original idea - perestroika for the individual."

Moreover, Gorbachev goes further and applies a term with a special historical and philosophical connotation to describe his own activities: humanism:

"Perestroika was thus a large-scale humanist project. It was a rupture with the past, when for centuries man had been subjected to an autocratic and then totalitarian state, and it was a breakthrough into the future. This is the relevance of perestroika today, for a different strategic choice can only lead the country into a dead end."

At first glance, this Gorbachev approach looks like a clear opposition to his approach to the preceding communist totalitarianism. But in fact it is not. The traditional communist approach emphasized its theoretical commitment to human values. The Moral Code of the Builder of Communism, adopted at the 22nd Congress of the CPSU in 1961, made this explicit:

"Rejecting the class morality of the exploiters, communists oppose the perverted selfish views and mores of the old world to communist morality - the most just and noble morality, expressing the interests and ideals of all working humanity."

Even more famous was the wording from the introduction to the CPSU program, approved at the same Congress, which then became a proverb in the USSR thanks to Leonid Brezhnev: "All in the name of man, all for the good of man.

Thus, Gorbachev's reference to man as such, to the protection of his interests, and even to humanism itself, could have been another manifestation of the hypocrisy characteristic of practicing communists - the formal proclamation of noble goals and principles, which were not confirmed by anything in their practical activities. Nevertheless, Gorbachev's activities were in fact quite different from those of his predecessors and his followers. What is the key reason for these differences?

What makes Mikhail Gorbachev a unique state leader in Russian history?

The main difference between Gorbachev and the Soviet and Russian state leaders of the last century lies in his attitude toward violence. More precisely, his personal profound rejection of violence. And, consequently, his almost total refusal to carry out violent acts. In almost all cases and situations.

And when in 1987 the ambitious Boris Yeltsin threw down the gauntlet to him in the struggle for power. And when it came to the collapse of "fraternal regimes" in European socialist countries. And when it came to dismantling the military bloc of the Warsaw Treaty Organization. Even when it came to the collapse of the Soviet Union that he himself headed. And even when it came to the loss of state power - first the Communist Party headed by him and then his own power as President of the Soviet Union.

And with regard to his personal power this manifested itself even twice - both during the coup d'etat attempt by the members of the Gorbachev Cabinet in August 1991, and during the coup d'etat by Boris Yeltsin in December 1991. It was these last two reasons - the violent actions of his former colleagues and partners against himself - that Gorbachev described as the death knell of his Perestroika policy:

"Two blows proved fatal for perestroika - the attempted coup in August 1991 organized by reactionary forces, including those in my entourage, and the December collusion of the leaders of Russia, Ukraine and Belarus, which ended the centuries-long history of our state."

What Gorbachev did not say, however, was that if he himself had taken preventive measures to suppress the coup plotters, both those and others, it would certainly have eliminated these threats and saved Perestroika, dear to his heart and mind. And it would have secured him personally as its leader. But even for the sake of his Perestroika, not to mention his own power, Mikhail Gorbachev did not resort to violence.

Gorbachev's aversion to violence was so deep that he refused to use it in seemingly indisputable cases, such as the liberation of Kuwait from the Iraqi occupation.

"Nevertheless, from the very beginning, without delay or hesitation, I condemned the aggression, advocated joint action to end it and restore Kuwait's sovereignty. At the same time, we took a firm stance: it is necessary to achieve this goal using political, not military, means. On the whole, we have been able to maintain this line. And although the US president could not resist using force to drive Iraqi troops out of Kuwait...".

Gorbachev refused to use limited violence even when it could have saved thousands of people from greater violence, bloodshed, and death, such as in Baku, Osh, and Fergana.

When U.S. Secretary of State James Baker informed Gorbachev that the U.S. would not object if the USSR and its allies in the CFE would intervene in Romania to prevent a bloody unfolding of the Ceausescu regime crisis, Gorbachev responded by saying no.

It was with regard to the possibility and necessity of his use of violence that both Gorbachev's real greatness and his incredible naivete became apparent. For example, even after more than three decades, judging by the text of his article, he continues to believe in the possibility of resolving centuries-old interethnic problems peacefully by the voluntary agreement of the parties involved in the conflict:

"This was our starting point when the Nagorno-Karabakh problem escalated in early 1988. The roots of the conflict are old, it did not have a simple solution then and does not have now, although they tried to convince me that it could be achieved by redrawing the borders. There was a consensus in the country's leadership that this was unacceptable. I believed that it was up to Armenians and Azerbaijanis to reach an agreement on the status of Nagorno-Karabakh, and the role of the Federal Government was to help them normalize the situation, particularly in solving economic problems. I am sure that was the correct line."

Such an incredible aversion to violence in general, especially among communist officials, especially among those who got to the top of state power, especially in comparison with other Soviet and Russian leaders in the last century, naturally raises the question of the reasons for this particular feature of Gorbachev's character, outlook and principles of political activity.

Why did Gorbachev prove to be such a tough opponent of the use of violence?

It would seem that his fate should have contributed to other things.

First, Gorbachev was and remains an adherent of leftist ideology - communism at first, social democracy in his later years. He became a candidate member of the CPSU at an early age (at 19) and a member at 21. Almost his entire career he climbed the ranks of the Communist power pyramid. Communists in general and the Soviet Union in particular are not known for their commitment to nonviolence.

Second, Gorbachev graduated from the law school (of Moscow University) and began his career in the prosecutor's office. Gorbachev's education in Soviet jurisprudence and experience in the Soviet prosecutor's office should also not in itself be evidence of a systemic rejection of violence. Judging by the activities of other law graduates - Lenin, Putin and Medvedev - at the very top of the government, a directly opposite conclusion can be made - about the excessive propensity of Russian lawyers who found themselves in power to use violence with little or no restriction.

What is the problem?

It seems that at least four factors could have played a major role in shaping Gorbachev's rejection of violence, which was such an important feature of his world view.

First of all, it was his very special attitude toward women, which is completely uncharacteristic of the overwhelming majority of today's Russian officials, politicians, and state leaders. Suffice it to recall the way Boris Yeltsin and Vladimir Putin treated their wives and daughters. Mikhail Gorbachev's attitude toward his beloved wife Raisa is well known, including because he himself never tried to hide it in any way. But his special relationship to a women is not limited to his wife. The number of pages in his memoirs devoted to his mother Maria Panteleyevna and his grandmothers Stepanida and Vasilisa Lukyanovna is comparable to the number of pages devoted to his father and grandfathers. Mikhail Sergeyevich's own marriage to Raisa Maksimovna resulted in the appearance of her mother Alexandra Petrovna and her sister Lyudmila Maksimovna in his circle of respected and regularly mentioned relatives. His daughter Irina, and later his granddaughters Ksenia and Anastasia, all of whom enjoy the sincere attention and respect of the head of the family, began to occupy a very special place in his life. This attitude towards women and women in Mikhail Sergeyevich could hardly have arisen from any other source than his father, and perhaps also from both of his grandfathers. Obviously, the elders in Gorbachev's family treated their women with special attention and respect, and their personal example instilled this respectful attitude in their son.

Second, a lesson in the repression of the communist regime. It so happened that both of Gorbachev's grandfathers, Andrei Moiseevich and Pantelei Yefimovich, were subjected to repression and torture, one of them was sentenced to be shot, and the Gorbachev family was declared a family of "enemies of the people". This characteristic story for Soviet citizens of older generations is, alas, not unique - the communist regime repressed millions of people and subjected tens of millions to persecution and humiliation. However, the mere fact of having repressed in the family did not guarantee that their children would turn into opponents of the regime, nor did it develop in them a strong aversion to the use of violence. The fate and actions of Boris Yeltsin as Russian president is an obvious example.

Nevertheless, a peculiarity of the Gorbachev clan was that one of Mikhail's grandfathers turned out to be a principled opponent of Soviet power and collectivization, while the other was one of the organizers of the collective farm, then its chairman, and later one of the district Soviet leaders. But despite the fact that both grandfathers found themselves on different sides of the political barricade, they nevertheless both suffered from Soviet power. This experience of confrontation with the state evidently made the adolescent think that no matter what position he took in the raging civil war (principled or conformist), no matter which side (Reds or Whites) he would take, it could still not save him from repression and possible death. Consequently, under no circumstances is his personal destiny, his own life or death, the result of a personal choice. It depends critically on the unpredictable behavior of this unpredictable totalitarian power. And consequently, it is in this power that the problem lies, it is in this power that there is something fundamentally, fundamentally, fundamentally wrong. And consequently, there is something intolerable about the most unrestricted state power over ordinary people.

Third, the lesson of the occupation. For almost six months, from August 3, 1942 to January 21, 1943, the Stavropol village of Privolnoe [nipastu's note: Privolnoye means Free in Rissian.], where the Gorbachev family lived, was occupied by German troops. Mikhail's grandmother, as the wife of a collective farm chairman and communist and as the mother of a front-line soldier, was subjected to a new series of humiliations and open threats of reprisals. Then the shootings of Jews began, to be followed by shootings of communist families. It was a miracle that saved his grandmother, his family, and Mikhail himself from death. A miracle saved his life, but the occupation left the grown-up teenager with the feeling of absolute helplessness against the unlimited violence of totalitarian rule.

Finally, a lesson of the famines organized by the communist regime. In 1933, in the village of Privolnoye, 40 percent of the villagers died of starvation organized by the Bolsheviks. Of Stepanida's six children, three died. Although Mikhail, who was one year old at the time, naturally could not remember that famine, the memories of the disaster that struck the village could not help but accompany his childhood and teenage years.

But the next famine came when it was already impossible for Mikhail not to realize it. "In the winter and spring of 1944 the famine began," Gorbachev writes in his book of memoirs, Alone with Myself. In other words, during the German occupation of 1942-43, both his relatives and Mikhail himself were in real danger of being killed by the occupiers. But there was no famine under the Germans. Then came their own. The threat of execution for the Gorbachev family, it seems, receded. But the famine came. The pages of Gorbachev's memoirs devoted to the famine are among the worst. It was then that they first mention God, to whom the people dying of hunger next to Mikhail turned their prayers.

* * *

Mikhail Gorbachev himself did not write directly what explained his such harsh rejection of the violence exercised by state power. When I asked him directly to what extent his personal experience under occupation influenced the way he formed his world-view and the principles he followed in his political activity, he said, after a pause: "Yes, I guess so." And he added: "It was the most terrible thing I have ever seen in my life."

Perhaps it was his terrifying personal experience of total vulnerability of an ordinary man to the blind force of a total state, along with the memory of the unpredictable repression of the Communist regime, his regularly organized monstrous famine and a deep and sincere respect for women that helped to form in Mikhail Gorbachev the foundations of "new thinking", which guided him in making the most grand liberating revolution in Russian history, accompanied by minimal (by historical standards) manifestations of violence.